01:34 

Душонка просит стим-панка

Фандом: Стим-панк ориджинал.
Жанр мрачное что-то и с психологизмом
Рейтинг: как получится. Все в ваших руках=)
Основной/желаемый пейринг (если есть): как всегда - Дженнарко и его юная жертва:)
Главный герой (можно проставлять ссылкой на профиль или дневник): впс as Дженнаро Танкреди
Пожелания к игре (количество игроков: не ограничено, не более ..., приватная игра): количество не ограничено, анонимусов нихачу, бо паранойко;)
Пожелания к игрокам: грамотное владение русским языком, умение создать атмосферу, креативность.
N.B.:
Альтернативная Франция. 1830-е годы. Бурное развитие техники после открытий Ампера, Кулона, Карно-мл. привело к появлению множества паровых и механических машин, используемых не только в промышленности, но и в полицейских целях, охрана правопорядка передана огромным неуязвимым Механам, железным жандармам, тюрьмы обходятся без надсмотрщиков, а по улицам разъезжают самобеглые фиакры номерных маршрутов. Власть Технократов кажется незыблемой, но открытия бывшего интерна Медицинской Школы, Дженнаро Танкреди, говорят о том что механических тварей можно победить с помощью животных, измененных скальпелем умелого хирурга, и этим открытием готовы воспользоваться группировки, жаждущие власти. Живые машины против машин механических - это противостояние грозит повергнуть Париж в горнило боев куда кровопролитнее, чем якобинские.

"Вы будете смазывать свои машины - или кормить их?"

@настроение: кто со мною на Париж?

@темы: NC-17, Original, жду игроков

Комментарии
2009-12-25 в 18:01 

Не знаю, получится ли влиться как следует. Сессия ибо. Да и отыгранного стимпанка не так много за плечами. )
Город спал. Спал беспокойным сном больного человека, мечущегося во сне и периодически вскрикивающего. Точно ледяная испарина на лбу умирающего, на землю оседал плотный липкий туман. Небо неопределенного цвета - откуда взяться чистоте и ясности в век научно-технического прогресса и всеобщей индустриализации? Торжество холодного разума и деловой наживы. Электричество, пар, поиск все новых и новых источников энергии... Как венец - пояление огромной тучи всяческих механизмов и, фактически, установление технократии. Контроль над важнейшими сферами жизни - и в особенности за правопорядком (хотя сливки общества это не смущало. В их среде утонченный разврат процветал и увядать, кажется, не собирался)
А ведь кое-кому такое не нравилось. Была и другая сторона прогресса - скрытая, словно за тюремными решетками, за стенами медицинских и естественнонаучных университетов. Пахнущая спиртом и формалином. Обагренная кровью подопытных, вдоль и поперек исполосованная скальпелями хирургов. Умелых и гениальных хирургов, нельзя не признать.
Точные и естественные науки встали по разные стороны закона.
Сначала животные - модифицированные внутри, но совершенно обычные внешне. Пересадка органов, механические имплантанты... либо же просто изменение того, что есть. При этом получалось нечто страшное. Покалеченные психически послушные игрушки, могущие служить машинами смерти не только для человеческих существ, но и для полнящих землю механизмов. А потом пришла очередь людей.
Естественно, использовать для опытов добропорядочных граждан было ОЧЕНЬ опасно. Как юридически, так и чисто житейски. Ну не приспособлены были изнеженные горожане переносить боль или бороться за свою жизнь. Нужны были другие. Прошедшие огонь, воду, медные трубы и все круги ада. Нищие, безработные... в общем, отбросы из низших слоев общества. И желательно - нежного возраста. Чтобы можно было проштамповать мозги и превратить в идеального воина. Если получится, конечно. И если человек переживет операцию. Такое стерпеть мог далеко не каждый.
Впрочем, переживали процесс и вовсе единичные экземпляры.

Образец номер один уже лежал в бессознательном состоянии на хирургическом ослепительно-чистом столе. На вид лет семнадцати, может, чуть младше. Хрупкое телосложение, чуть выше среднего роста, мускулатура выражена не слишком ярко - дело вовсе не в ее нетренированности, а в особенностях конституции лежащего. Волосы пепельно-серого цвета, давно не стриженые; резко проступающие под бледной кожей лица скулы; даже в беспамятстве нахмуренные брови; шрамы на теле - от резаных, рваных и колотых ран; чуть-чуть приоткрытый левый глаз - виднелся закаченный яркий белок и болезненная синева радужки.
А ведь он здорово сопротивлялся - пока не получил укол морфия. Точно выверенная доза наркотика подействовала безотказно. Дурман моментально окутал мозг, заставляя его отключиться и заснуть.
Ну кто обратит внимание на пропавшего бродяжку? Механы охраняли лишь порядочных горожан. До прочих бездушным механическим мозгам не было дела...
И именно эта безликость - подопытный парнишка был одним из многих миллионов себе подобных - делала "отребье" идеальным материалом для создания оружия борьбы с существующим режимом.

2009-12-25 в 18:20 

Дженнаро усмехнулся - перчатки облекли руку, как вторая кожа, скальпель привычно лег в ладонь. В отличие от животных, с измененной плотью, у человека прежде всего требовал работы мозг. Тот самый мозг, о "непознаваемости" которого твердили светила официальной науки вроде Флюранса и Мажанди, был послушным воском для Танкреди, лепившим из него любой желаемый результат. Разумеется, выживали далеко не все, но кто заинтересуется происходящим в подвалах респектабельного особняка Генего с прекрасной звукоизоляцией? Зубчатое колесико трепана провернулось вокруг своей оси, но анатом медлил, впрочем, не больше мгновения; пережитая смерть любимого иссушила душу, лишив жалости, и судьба очередной жертвы заботила его не более, чем участь лабораторной мыши. Не он первый, не он последний.
"Вы хотите, чтобы я создавал для вас послушных и сильных рабов, готовых бороться с мощью механических колоссов? Что ж, я буду это делать, потому, что меня увлекает сам процесс победы над упрямым организмом и подчинения его своей воли, потому, что я люблю азарт исследователя и то непередаваемое чувство, когда с твоего стола поднимается _новый человек_ - но мне плевать на жандармов, паровые чудовища да и на короля, эту жалкую марионетку в руках технократов. Здесь, в тишине секционной и среди безупречно сверкающих инструментов, я - единственный полновластный монарх и нет никого, кто бросит мне вызов. Никого". Пушистые локоны упали на крышку стола, обнажив белую кожу, и через несколько секунд узкое лезвие скальпеля вошло в глубину мозга, безошибочно выискивая нужные центры. Из парнишки получится идеальный Разведчик, существо с феноменальной наблюдательностью, способное проникнуть в любое наглухо закрытое помещение и точно исполнить волю Вивисекторов; такие создания были незаменимыми диверсантами, расстроившими работу не одной фабрики Технократов, и при мысли об этом, губы Дженнаро искривились. Какое это имело значение для него, сейчас? Совершенно никакого - только точность и выверенность собственных действий, звякание инструментов, подаваемых отлично вышколенным слугою и отслеживание пульса на тонкой руке.
Размеренно тикал метроном, но каждый взмах отточенной стрелки не дробил время на тающие осколки, а наоборот, разворачивал новый виток спирали. Секунды казались бесконечным спуском в горнило рискованной операции, и только набухающие на висках бисерины пота указывали на нервное напряжение хирурга. Наконец, кожа была аккуратно зашита, и Танкреди распрямился, опираясь о стол костяшками пальцев.
- Все, Милон... теперь остается только следить за работою сердца и ждать, когда он придет в себя.

2009-12-25 в 18:21 

Дженнаро усмехнулся - перчатки облекли руку, как вторая кожа, скальпель привычно лег в ладонь. В отличие от животных, с измененной плотью, у человека прежде всего требовал работы мозг. Тот самый мозг, о "непознаваемости" которого твердили светила официальной науки вроде Флюранса и Мажанди, был послушным воском для Танкреди, лепившим из него любой желаемый результат. Разумеется, выживали далеко не все, но кто заинтересуется происходящим в подвалах респектабельного особняка Генего с прекрасной звукоизоляцией? Зубчатое колесико трепана провернулось вокруг своей оси, но анатом медлил, впрочем, не больше мгновения; пережитая смерть любимого иссушила душу, лишив жалости, и судьба очередной жертвы заботила его не более, чем участь лабораторной мыши. Не он первый, не он последний.
"Вы хотите, чтобы я создавал для вас послушных и сильных рабов, готовых бороться с мощью механических колоссов? Что ж, я буду это делать, потому, что меня увлекает сам процесс победы над упрямым организмом и подчинения его своей воли, потому, что я люблю азарт исследователя и то непередаваемое чувство, когда с твоего стола поднимается _новый человек_ - но мне плевать на жандармов, паровые чудовища да и на короля, эту жалкую марионетку в руках технократов. Здесь, в тишине секционной и среди безупречно сверкающих инструментов, я - единственный полновластный монарх и нет никого, кто бросит мне вызов. Никого". Пушистые локоны упали на крышку стола, обнажив белую кожу, и через несколько секунд узкое лезвие скальпеля вошло в глубину мозга, безошибочно выискивая нужные центры. Из парнишки получится идеальный Разведчик, существо с феноменальной наблюдательностью, способное проникнуть в любое наглухо закрытое помещение и точно исполнить волю Вивисекторов; такие создания были незаменимыми диверсантами, расстроившими работу не одной фабрики Технократов, и при мысли об этом, губы Дженнаро искривились. Какое это имело значение для него, сейчас? Совершенно никакого - только точность и выверенность собственных действий, звякание инструментов, подаваемых отлично вышколенным слугою и отслеживание пульса на тонкой руке.
Размеренно тикал метроном, но каждый взмах отточенной стрелки не дробил время на тающие осколки, а наоборот, разворачивал новый виток спирали. Секунды казались бесконечным спуском в горнило рискованной операции, и только набухающие на висках бисерины пота указывали на нервное напряжение хирурга. Наконец, кожа была аккуратно зашита, и Танкреди распрямился, опираясь о стол костяшками пальцев.
- Все, Милон... теперь остается только следить за работою сердца и ждать, когда он придет в себя.

2009-12-25 в 18:53 

Все, что можно сделать с крысой, можно сделать и с человеком.
Сознание пришло чуть раньше. Чуть-чуть раньше, чем требовалось. Как раз в тот момент, когда кости черепа поддались, открывая хирургу сероватую желеобразную ткань больших полушарий мозга. Больно. Жутко больно. Казалось, что все это галлюцинация. Тело было все еще одурманенным и не поддающимся контролю, но мозг бодрствовал. Нет, когда Дженнаро ковырял ланцетом в непосредственно тканях - боли не было; мозг совершенно нечувствителен. Но вот кости... о-о, это было адское ощущение. Такой красной, накатывающей волнами, буквально заливающей глаза боли не было еще никогда. Даже после уличных драк, после которых по три дня нельзя было пошевелить ни рукой, ни ногой, когда тело представляло из себя один сплошной синяк, когда из горла, бывало, шла кровь черными сгустками - такого не было.
Черное. Красное. Гангренозно-фиолетовое. Перед глазами беспорядочно мелькали цвета. Казалось, эти оттенки соответствовали накатывающему страданию. Боль была всюду, ее можно было ощутить обонянием и попробовать на вкус. Отчаянно хотелось избавления от всего этого, но избавления не было. Оставалось лишь пытаться закричать. Но морфий хорошо сделал свое дело - с сухих губ слетали только едва слышные слабые стоны. Пациент оставался в сознании, да. И каким-то непостижимым образом пережил модификацию. Видимо, сыграли свою роль природная живучесть и жажда к жизни.
Последний шов. Постепенно затихающая боль - из острой переходящая в тупую и ноюшую. Уже не так страшно. Уже как всегда. Мутный свет перед глазами. И полный хаос в мыслях.
Кто останется в здравом уме после такого?..
Глаза слабо приоткрылись. Пульс оставался ровным, сердцебиение пришло в норму. Но общая слабость после дозы наркотика не давала даже встать.

2009-12-25 в 19:08 

Полированный кружок отразил яркий свет лампы в глубину глаз, и зрачки медленно, очень медленно, но все же сузились.
- Рефлекс есть, - буркнул Милон, видя, как безымянный мальчишка пытается сощуриться, чтобы избежать дискомфорта, и убрал зеркальце. Дженнаро поднял голову - больше всего на свете сейчас хотелось рухнуть в постель и ощутить на губах столь сладостный вкус лауданума, отгораживаясь текучими видениями от событий этого дня - и от воспоминаний, что были гораздо страшнее, но отчего-то продолжал сидеть у стола, равнодушно глядя на пациента... или жертву? Для анатома между этими словами не было разницы, но сейчас он не мог отвести взгляда от лица юного создания; чисто обритый и нагой, он выглядел совершенно беззащитным и казался моложе своих лет; впрочем, кто может с точностью определить возраст этакого гавроша? Он никогда не сожалел о сделанном, и не интересовался прошлым своих подопытных, безучастный, как машина, но сейчас... мальчик несколько раз сморгнул, и огромные синие глаза встретили взгляд видама. Лед и аквамарин. Прозрачный холодный антарктический лед под черными ресницами южанина - и живой, глубокий как океан, аквамарин неизвестного гамэна. "Афина Паллада, почему он _так_ смотрит? Словно бы понимает, куда попал, и что с ним произошло здесь, на операционном столе, но... это же невозможно! Опиаты не дают осечки, а дозу он получил немаленькую!" И все же - какая воля к жизни скрывалась в худеньком теле - загадку этой поразительной выносливости Танкреди и не пытался объяснить, дать имя пружине жизни, что иногда рвалась от малейшего шока, а иногда упрямо работала наперекор всему. Как всегда мысль об этом и о человеке, которому совсем недавно оказался бессилен помочь хирургический гений Дженнаро, отрезвила, и окситанец поднялся, вернув взгляду профессиональное безразличие, но тут же поймал себя на мысли - интересно, заметил ли это мальчик?
Медленно, неторопливо сняв перчатки и бросив их в окровавленный лоток, он прикоснулся к запястью с набухшими жилками, щупая пульс.

2009-12-25 в 19:35 

Свет, бьющий в глаза. Звуки кругом. Чьи-то шаги, металлический звон...
И неожиданно прямой взгляд. Брр. Ледяной. Равнодушно-красивое лицо человека, склонившееся сверху. Аристократическое. Правильные черты, холодные льдисто-голубые глаза. Нет, так смотрят не на человека - ну, скажем, на препарированную лягушку. Или на труп в анатомичке. В общем, как на что-то, а не на кого-то. Неприятное ощущение. Очень. Проклятье. И желание выяснить, что произошло. Откуда _такая_ боль?..
Немой вопрос в ответном взгляде. Кстати, вполне закономерный.
"Что со мной сделали? Вы кто?!"
Попытка закричать. Не крик - слабый шепот, прошелестевший в тишине операционной.
-Где... что... я...
Видимо, что-то такое отражалось в этот момент на лице. Потому что взгляд этого... кого? Убийцы? Нет. В общем, человека, только что заставившего парнишку пережить самую сильную боль в его жизни, вдруг неуловимо изменилось. Случалось видеть лица сломанных судьбой людей? Похожее выражение. На какое-то мгновение - глубоко личное страдание и призрак интереса. Но оно исчезло через долю секунды, вновь сменившись застывшим равнодушием.
Руки коснулись теплые пальцы. Мышцы под бледной кожей рефлекторно дернулись в ответ. Пульс бился интенсивно, размеренно, лишь давая подтверждение - операция прошла успешно. Жертва жива.
А для жертвы... пришло осознание того, что в памяти, там, где было имя и фамилия, где была вся жизнь до этого, угнездилась пышная мягкая пустота. Ни-че-го. "Память, к дьяволу, куда делась память? Я не помню, как попал сюда!.. И вообще, кто это - я?.."
Откуда-то пахло кровью. Причем похоже, что его собственной.

2009-12-25 в 20:08 

- Все в порядке, - пустые, незначащие слова послужили надежным щитом от этого тихого вопроса и непонимающего взгляда. Если во взгляде мальчишки нет злости, если он не помнит, что произошло, значит и правда операция прошла успешно; заказчики предпочитали, чтобы их рабы полностью расставались с прежней жизнью и видели цель новой только в служении и борьбе с Технократами. Да и что такого, скажите на милость, оставалось в прежней жизни, чтобы о ней сожалеть? Жалкое, полуголодное существование уличных псов и то предпочтительнее, ведь животные не обладают разумом, а значит неспособны завидовать, мечтать, надеяться... по сердцу резнула мысль - "в конце-концов, парнишка хотя бы будет сыт". На какое-то время, ведь он всего лишь будущий солдат войны за власть, что тайно лихорадит и Технократов, и Вивисекторов. Той войны, что зародилась в высоких сферах Пале-Рояля и теперь подобно водовороту, затягивает город, бьется невидимыми волнами о каменные лбы и особняков, и доходных домов. Видам отвел взгляд и обернулся к шкафчику, куда угрюмый слуга уже складывал начищенные инструменты; четкий свет обрисовал тонкий профиль и небрежно откинутую назад вьющуюся гриву. Нет, я не хочу, не могу выносить этот взгляд, ты всего лишь мальчишка, мало ли таких прошло через мои руки за последние два месяца! Отчего этот взгляд так мучает меня и напоминает о другом, золотисто-карем, о взгляде самого дорогого человека в моей жизни? Ты ведь совершенно не похож на него, что тебе надо?! - едва не выкрикнул анатом, нечеловеческим усилием подавив этот вопль.
- Милон, когда закончите убирать, можете перенести пациента в камеру. Хотя... - он запустил руку в волосы и неожиданно для самого себя, договорил. - нет, не в камеру. В Угловую комнату особняка.

2009-12-25 в 20:33 

В голове плавали облака серого дыма и со скрипом вращались ржавые шестерни. Судорожные попытки вспомнить хотя бы что-то ни к чему не привели - только к стократ усилившейся головной боли и вновь помутившемуся зрению. Происходящее казалось бредом сивой кобылы в безлунную ночь. "Это ведь не со мной... или со мной? Почему я?" Парнишка вновь затих, лишь продолжая сверлить Видама взглядом огромных глаз. Лицо осунулось и было бледно до серости - и от этого радужки редкостного аквамаринового цвета казались еще ярче.
Профиль в ярком свете. Размытый силуэт - из-за не успевшего толком восстановиться зрения. Кудрявые волосы, профиль, словно сошедший с античной камеи - с виду человек, совсем не отличающийся от обычного аристократа. Но его стоило бояться. Однозначно стоило. Тихий, но очень уверенный голос, недвусмысленная манера поведения, тон речи... Все выдавало личность властную. Очень. И юноша подсознательно боялся.
"Угловая комната. Стоп. Должна же быть - камера. Или нет? Дьявол... Я ничего не понимаю. Что им нужно от меня?"
Тело весило от силы килограмм шестьдесят. Если не меньше. На руках слуги безымянный парень обвис, как марионетка с перерезанными веревочками. Тонкие руки, как плети, безвольно запрокинутая голова... Хотелось сопротивляться, но клеткой было собственное тело. Слабое тело. Слабое после операции. Пришлось закусить губу и терпеть. Бессильно терпеть. Да и смысл сопротивляться? Толку не выйдет.
И снова - бесконечные переходы, коридоры... Когда спина почувствовала под собой какую-то плоскую и довольно мягкую поверхность, а взгляду открылся потолок, украшенный изысканной лепниной, юноша уже почти спал. Но осознание того, что его, кажется, оставили наконец одного, заставило открыть глаза и через силу, ворочая головой медленно, преодолевая возникающую в затылке боль, осмотреться.

2009-12-25 в 20:34 

В голове плавали облака серого дыма и со скрипом вращались ржавые шестерни. Судорожные попытки вспомнить хотя бы что-то ни к чему не привели - только к стократ усилившейся головной боли и вновь помутившемуся зрению. Происходящее казалось бредом сивой кобылы в безлунную ночь. "Это ведь не со мной... или со мной? Почему я?" Парнишка вновь затих, лишь продолжая сверлить Видама взглядом огромных глаз. Лицо осунулось и было бледно до серости - и от этого радужки редкостного аквамаринового цвета казались еще ярче.
Профиль в ярком свете. Размытый силуэт - из-за не успевшего толком восстановиться зрения. Кудрявые волосы, профиль, словно сошедший с античной камеи - с виду человек, совсем не отличающийся от обычного аристократа. Но его стоило бояться. Однозначно стоило. Тихий, но очень уверенный голос, недвусмысленная манера поведения, тон речи... Все выдавало личность властную. Очень. И юноша подсознательно боялся.
"Угловая комната. Стоп. Должна же быть - камера. Или нет? Дьявол... Я ничего не понимаю. Что им нужно от меня?"
Тело весило от силы килограмм шестьдесят. Если не меньше. На руках слуги безымянный парень обвис, как марионетка с перерезанными веревочками. Тонкие руки, как плети, безвольно запрокинутая голова... Хотелось сопротивляться, но клеткой было собственное тело. Слабое тело. Слабое после операции. Пришлось закусить губу и терпеть. Бессильно терпеть. Да и смысл сопротивляться? Толку не выйдет.
И снова - бесконечные переходы, коридоры... Когда спина почувствовала под собой какую-то плоскую и довольно мягкую поверхность, а взгляду открылся потолок, украшенный изысканной лепниной, юноша уже почти спал. Но осознание того, что его, кажется, оставили наконец одного, заставило открыть глаза и через силу, ворочая головой медленно, преодолевая возникающую в затылке боль, осмотреться.

2009-12-25 в 20:36 

В голове плавали облака серого дыма и со скрипом вращались ржавые шестерни. Судорожные попытки вспомнить хотя бы что-то ни к чему не привели - только к стократ усилившейся головной боли и вновь помутившемуся зрению. Происходящее казалось бредом сивой кобылы в безлунную ночь. "Это ведь не со мной... или со мной? Почему я?" Парнишка вновь затих, лишь продолжая сверлить Видама взглядом огромных глаз. Лицо осунулось и было бледно до серости - и от этого радужки редкостного аквамаринового цвета казались еще ярче.
Профиль в ярком свете. Размытый силуэт - из-за не успевшего толком восстановиться зрения. Кудрявые волосы, профиль, словно сошедший с античной камеи - с виду человек, совсем не отличающийся от обычного аристократа. Но его стоило бояться. Однозначно стоило. Тихий, но очень уверенный голос, недвусмысленная манера поведения, тон речи... Все выдавало личность властную. Очень. И юноша подсознательно боялся.
"Угловая комната. Стоп. Должна же быть - камера. Или нет? Дьявол... Я ничего не понимаю. Что им нужно от меня?"
Тело весило от силы килограмм шестьдесят. Если не меньше. На руках слуги безымянный парень обвис, как марионетка с перерезанными веревочками. Тонкие руки, как плети, безвольно запрокинутая голова... Хотелось сопротивляться, но клеткой было собственное тело. Слабое тело. Слабое после операции. Пришлось закусить губу и терпеть. Бессильно терпеть. Да и смысл сопротивляться? Толку не выйдет.
И снова - бесконечные переходы, коридоры... Когда спина почувствовала под собой какую-то плоскую и довольно мягкую поверхность, а взгляду открылся потолок, украшенный изысканной лепниной, юноша уже почти спал. Но осознание того, что его, кажется, оставили наконец одного, заставило открыть глаза и через силу, ворочая головой медленно, преодолевая возникающую в затылке боль, осмотреться.

2009-12-25 в 20:58 

Дженнаро молча укрыл мальчика теплым одеялом - приходившие в себя после опиатов пациенты испытывали сильный озноб и даже сейчас, летним вечером, юное существо дрожало от холода, и уселся в кресло. Наконец-то расслабились мышцы, и рука потянулась за флакончиком опиума. "Пятнадцать капель в вино - и наконец отпустит боль. Пусть на время, но все же... и перестанет сжиматься сердце". Душевное спокойствие, этот непостижимый призрак, манил благословенной тишиною сиреневой мглы и далеким пением кузнечиков в саду - витражное окно странно и призрачно преломляло свет молодой луны, превращая мир в средневековую миниатюру. анатом не двигался - просто смотрел на мальчика, опершись подбородком на руку, и от этого стального взгляда становилось не по себе - однако никаких эмоций в удлиненных глазах Танкреди не было, они растворились в безбрежной тоске - видел ли он сейчас свою жертву?
"Афина Паллада... почему Эварист должен был умереть, и почему живет этот безвестный парнишка, у которого я отнял все? Я ведь не ради денег решился на эту операцию, ведь что такое деньги? Колосс из золота, но на глиняных ногах, и власть их эфемерна, ибо над жизнью и смертью не властвуют они, и не сходят в могилу, и не откупить ими душу - ни у одного бога! И откуда у меня эти мысли, если раньше сердце мое не ведало жалости и сомнений, а рука была тверда?!" Он закусил губу и опустил голову - выбившаяся из прически прядь, отливающая тусклым серебром, перечеркнула лоб и свесилась на левый глаз.
- Из него получится отличный Разведчик, - пробормотал Милон по-окситански, но анатом промолчал. Обычно будущие создания Вивисекторов приходили в себя неделю-две, пока зарастали швы и восстанавливался рассудок, а потом из забирали из камер при лаборатории те, кто платил деньги за каждого бродяжку, и их дальнейшая судьба была неизвестна видаму, да он ей и не интересовался. Прежде.
- Можете быть свободны, - наконец велел он слуге. - Оставьте меня.
Мальчик пошевелился под одеялом, пытаясь осмотреться, и снова встретил взгляд расширенных от лауданума зрачков хирурга.

2009-12-26 в 09:50 

В висках что-то противно и тонко жужжало - точно назойливый комар вился над ухом и никак не желал улетать. Но хотя бы ощущение молота, бьющего изнутри по стенкам черепа, ушло. Почти растворилось, оставаясь на грани восприятия. Зато пришел холод. Арктический холод. Сначала начали судорожно дрожать пальцы ног. Потом лихорадочный озноб перешел на все тело, заставляя кожу покрываться мурашками. И дело было вовсе не в температуре окружающей среды - в комнате было тепло, из приоткрытого окна лился теплый летний воздух, наполненный запахом цветов... холод шел словно изнутри. Пришлось сжаться и судорожно обхватить себя руками, пытаясь сохранить хотя бы немного тепла. Хотя бы немного.
Сверху легло шерстяное одеяло. Не тяжелое, нет, но от этого не менее теплое. Озноб притупился... немного. Бледные щеки чуть-чуть порозовели - самую малость. Длинные тонкие пальцы парнишки вцепились в край одеяла мертвой хваткой. Единственно потому, что надо было хотя бы за что-то цепляться. Ибо напротив сидел тот самый хирург и смотрел в упор. Причем смотрел как-то странно. Невидяще. Одновременно и на него и в невообразимую даль. Где-то в глубине воспаленного после операции мозга вновь возник страх. И отразился в океанской синеве глаз. Теперь было холодно уже не от наркотика - от невидящего взгляда сидящего в кресле человека. Юноша едва ли не вжался лопатками в стену, стараясь стать как можно более незаметным.

2009-12-26 в 18:27 

- Вы боитесь, - спокойно, ровно проговорил Танкреди, все так же глядя на мальчика. - Не стоит. Не надо бояться. Все уже позади.
Он и сам не знал, почему приказал Милону отнести пациента в особняк вместо узкой темной подвальной камеры (впервые за все время нелегальной вивисекции, вот ведь удивится слуга!), и почему его так притягивает аквамариновый взгляд - опиум размывал реальность, и задумываться над происходящим не хотелось, опиум дарил иллюзию правильности действий, и ночь, и аромат позднего жасмина в звездном свете, и пляшущие тени на старинных картинах, казались отражениями его души, изнемогающей под грузом пережитого. Очень медленно, словно воздух стал жидким стеклом, Дженнаро вытянул руку и коснулся щеки подростка самыми кончиками пальцев, ощутив бархатистую нежность кожи. "Еще не разу не брился, щеночек..." - улыбка изогнула губы анатома, но глаза оставались по-прежнему лишенными выражения, оттого эта улыбка не осветила лицо, а наоборот, набросила тень. Парнишка сжался, насколько позволяли слабость и непослушное после морфина тело, но по-прежнему смотрел на южанина, не в силах отвести глаз.
- Вы... хотите пить?

...Город спал, пока длилась июльская ночь - тот город, что каменным зверем распростерся по берегам величаво текущей Сены, наполовину уйдя в землю, словно исполинский допотопный ящер с тысячею желтоватых глаз, мерцающих во мраке болотными огоньками. Город знал величие прошлого, но величие настоящего принадлежало уже не ему, а другой Лютеции - парившему в вышине огромному паровому дирижаблю, достойному называться "восьмым чудом света". Несколько лет назад о подобном аппарате могли мечтать только романтичные утописты, но объединенные усилия французских ученых под руководством Карно-младшего явили миру удивительное изобретение. "Лютеция", ставшая резиденцией Технократической элиты и королевским дворцом, практически не нуждалась в приземлении, совершая его только дважды в месяц - продукты подвозили монгольфьеры, они же доставляли на корабль сменщиков-рабочих и пилотов, и исполин-дирижабль в любой момент мог отправиться хоть через пролив, хоть в глубины континента, повинуясь искусной руке капитана. Персонал работал, как часы, но с некоторых пор глава жандармов, мсье Жискэ, утратил покой - уж слишком дерзкими стали диверсии, особенно в "святая святых", в сердце воздушного Левиафана - в машинном отделении. Полторы тысячи человек, меняющихся раз в неделю, проверить было более чем проблематично - этим и пользовались Вивисекторы, подсылая на "Лютецию" Разведчиков - существ с феноменальной памятью и ориентацией в пространстве, внешне неотличимых от обычного человека, и рабски преданных хозяину - только они могли с легкостью разбираться в запутанных переходах Центрального Отсека, и именно они не давали спокойно спать начальнику охранки.
- Мы делаем все возможное, - неброско одетый мужчина средних лет поклонился Луи-Филиппу. - Но пока официально Вивисекторы не объявлены врагами короны и безопасности страны, пока в тюрьму не брошен ни один из них, а их преступно созданные рабы ускользают от Механов, мои руки связаны; сейчас мы лишь отражаем их удары, вместо того, чтобы перейти в наступление. Ряды экипажа наводнены шпионами, этими проклятыми лазутчиками с искалеченными мозгами, да и те, кто не служит Вивисекторам, зачастую сочувствуют их взглядам и проявляют недовольство технократами. Более того, Ваше Величество, - Андрэ Жискэ отвел взгляд и нервно облизнул сухие губы, - я не уверен в лояльности пилотов, что куда опаснее. Всего один диверсант среди них может начисто парализовать работу всего корабля и сделать невозможной воздушную навигацию. Поэтому прошу вас, нет - даже умоляю - нам нужен ордонанс против Вивисекторов. Бумага, позволяющая объявить любого, практикующего такие опыты, вне закона, и более того, утверждающая для них военный трибунал. Как говорили римские мудрецы, "исключительность положения требует исключительных мер", мой король!

2009-12-26 в 19:59 

Маска лица напротив. Дрожащее и упорно отказывающееся повиноваться тело. Попытки заставить конечности слушаться ни к чему не привели - голова кружилась, руки дрожали, мышцы подергивались. Оставалось лишь сидеть на месте и _смотреть_. Смотреть на... врача? Или кто это? Бритый череп начал клониться вперед. Совершенно спонтанно - мышцы шеи не работали. Как у куклы с шеей на шарнире. И щека наткнулась на что-то теплое. Пальцы. Человеческие пальцы.
Парнишка взглянул на Дженнаро с вялым интересом. Впервые - с интересом. И с легким страхом. Бледная рука поднялась, двигаясь рывками - как у человека с нарушенной координацией. Все с тем же отстраненно-заинтересованным видом подопытный коснулся собственной щеки (точнее, кисти видама, на ней лежащей) - на пару секунд. Потом конечность упала поверх одеяла безжизненно, как плеть.
"Кто ты?.. Где я нахожусь?.. Это дом. Красивый. Но зачем ты на меня так смотришь?.. Я боюсь. Я действительно боюсь. Что-то изменилось... "
Мысли прыгали рвано и путано, как осколки разбитого стекла. Мерцающие, маленькие и очень прозрачные, сверкающие острыми гранями.
Извините, экзамен завалил. Больших постов пока не будет.

2009-12-26 в 20:14 

Пальцы скользнули вниз, к шее, чуть приподняли подбородок - плавным, осторожным движением - теперь мальчик видел лицо анатома близко - длинные начерненные ресницы, нежные, совершенно не мужские черты и глаза... их цвет бледнел к зрачку, окружая его словно ободком расплавленного металла. Странное, но притягательное необычностью лицо, в ореоле ниспадающих локонов; они серебрились в свете лампы, и казались совершенно седыми. Ощутив прикосновение его ладони, Дженнаро вздрогнул - но не убрал руки. Очень медленно провел по шее, вниз, к груди, сохраняя молчание: слов не было, да и разрушили бы они хрупкую магию короткой летней ночи, истаял бы опиумный Ксанаду с пещерами льда и сверкающими шпилями, поэтому Танкреди просто погладил кожу своего пациента и резко поднялся. Прижавшись лбом к витражному стеклу, он тяжело вздохнул и закусил губу - "Афина Паллада, я просто не смогу с тобой расстаться! Я... не хочу этого, и мне отчего-то плевать, что это безумие поставит под удар планы моего круга, мне на все плевать, кроме твоего взгляда, хотя... в душе ты, наверное, проклинаешь меня и имеешь на это полное право, ведь я отнял у тебя весь мир, но... я же не думал, что все случится именно так?!"
Нет, с этим надо что-то делать. Он сжал виски, пытаясь хоть как-то восстановить ясность мышления - мальчишку надо немедленно отправить в лабораторную камеру, тогда, отделенный от этого создания стенами, он сможет обрести какое-то подобие душевного равновесия. Он не институтка и не позволит эмоциям взять верх!
- Милон....

2009-12-26 в 20:54 

А ведь мучитель и вправду был красив. Черт знает до чего красив. Измученное сознание уже отказывалось воспринимать анатома как человека, могущего причинить страшную боль. Мальчик просто смотрел в жутковатые глаза Дженнаро, пока ему не стало казаться, что эти глаза его затягивают, как две воронки. Затягивали черные провалы расширенных зрачков, окруженные голубоватой белизной, на дне которых плескалось подобие тихого безумия. Волны живого океана глаз жертвы рушились в эти бездны и исчезали там. Совсем. Смешиваясь с черными водами отчаяния и сумасшествия.
Мгновение растянулось. Казалось, можно сидеть так вечно, созерцая свое отражение в выточенных из голубого льда радужках. Из оцепенения вывело нежное прикосновение - шея, потом грудь. Ни за что нельзя было подумать, что человек, способный хладнокровно обречь другого человека на муки поистине адские, может касаться кожи этого же человека с такой нежностью. Мозг уже начинал работать по-новому - и юноша осознал, что его... хозяину?.. плохо. Очень. Что ему больно.
Мир вернулся в нормальное состояние. Танкреди отошел к окну и уперся лбом в стекло. Парнишка попытался привстать - слабая попытка что-то изменить, успокоить, как-то поддержать провалилась.
Анатом позвал слугу. В глазах безымянного юноши снова мелькнул страх - куда?.. Уходить отчаянно не хотелось.

2009-12-26 в 21:23 

Слуга появился на пороге, озадаченно хмурясь и переводя взор с привставшего парнишки на неподвижно замершего у окна анатома. Милон был изрядно удивлен - раньше хозяин никогда не приказывал держать пациентов в особняке, да и... нет, он совершенно не мог знать этого щенка раньше, его светлость - аристократ, и не водит знакомства с подзаборниками, но тогда... почему же господин так себя повел? Милон встряхнул головой, как вылезший из воды большой пес и воззрился на тонкую фигуру в черном сюртуке.
Ах, как все просто. Просто приказать отнести мальчика в камеру, просто принять еще опиума и постараться забыть аквамариновый взгляд, и вернуться к _прежней_ жизни, круговороту работы, лауданума и неутолимой тоски, прорывающейся сонмищами кошмаров, как удивительно легко - разве не этого ты хочешь? Разве не...
- Милон, принесите воды. И белье, - столь же ровным голосом проговорил Дженнаро, и обернулся к парнишке. - Вы останетесь здесь.
По крайней мере, до утра... возможно, тогда закончится опиумное безумие, а может быть... - он не хотел додумывать эту мысль, позволяя ей замирать распятой на остриях секунд, пока длится ночь и пока сияют звезды в безоблачной чаше небес.

2009-12-26 в 21:44 

Сейчас сидящее на софе и настороженно взирающее на окружающий мир существо ничем не напоминало того волчонка, того дикого звереныша, которым попало сюда. Улица во многом определила характер будущего Разведчика - он мог выживать в каких угодно условиях, есть полусгнившую пищу, ночевать на ледяном камне мостовой, легко обходиться без крыши над головой... но она отобрала у него человечность. Типичная история - мальчик-певчий из одной из многих капелл. До одиннадцати лет все было в порядке - хор, строгие воспитатели, березовая каша за малейшую провинность - потом голос, серебристый яркий голосок ребенка сломался, превратившись сначала в ломкий альт, а дальше - и в болезненный юношеский тенор. Да еще и хрипловатый. Далее история повторилась, как и миллион раз до этого. Из хора его вышвырнули на улицу - практически без средств к существованию. Вертись и выживай, как хочешь. Нарядная одежда певца сменилась неопределенного вида лохмотьями, волосы утратили идеальный пробор и легли спутанной пепельной гривой, под бледной кожей появились стальные тросы мышц. Всякое случалось. Драки, унижения, стычки - он выживал и терпел все. Закусив удила и возненавидев окружающий мир всеми фибрами души.
И мир жестоко ему отплатил - скальпелем хирурга, адской болью и вот этими ледяными глазами аристократа.
Взгляд на слугу. На хозяина. На слугу. Наконец вернулся дар речи - пусть и несколько бессвязной, пусть и сбивчивой. Горло горело.
-Пить...
Надломленный, но живой голос. Слабый, но слышимый.
-Здесь?.. Мон... сир, но это ведь нельзя...

2009-12-26 в 22:05 

Дженнаро подал ему бокал с водой.
- Нельзя? -серые глаза удивленно расширились. - Это мой дом, и я делаю то, что считаю нужным в его стенах. - он хотел добавить, "даже Механам нет сюда входа", но решил, что не стоит раскрывать карты: дом охраняло семеро Левкротов, огромных и свирепых черных псов, бывших когда-то догами - после модификации они получили поистине стальные челюсти и почти идеальную неуязвимость, пара таких зверей легко справлялась со стальным жандармов, как их предки некогда одолевали зубра или кабана. - Выпейте.
Одеяло сползло с худеньких плеч; несмотря на изящество и гибкость, мальчик был не обделен мускулатурой, и даже сейчас, когда морфин до конца не прекратил действие, сохранил грациозность движений; когда Танкреди протянул ему легкую батистовую сорочку, тот испуганно отпрянул, и все же позволил одеть себя: рубашка пришлась почти в пору, безымянный парнишка был лишь немного шире в кости, чем аристократ-южанин. Все же, в бродяжке чувствовалась порода - так, выброшенный на улицу щенок сеттера может нахватать репьев в ушки и блестящая шерстка сваляется от непогоды и небрежения, но его никогда не спутаешь с потомственной шавкой, которой не придаст благородства и инкрустированный ошейник.
Руки хирурга легли поверх ладоней парнишки, сжимавших бокал - теперь Дженнаро был совсем близко, и ноздри пациента щекотал аромат цитруса, дорогого табака и еле слышный запах опиума.

2009-12-27 в 06:35 

Тело одела прохладная чистая ткань с чужим запахом. С тем же запахом цитрусов, ароматического табака, что стоил бешеные деньги... и сладким привкусом чего-то еще. Щемящая, какая-то неестественная и неприятная сладость. Окутывающая облаком и одурманивающая и без того слабый еще рассудок. Наркотик?..
Вода прошла по горлу холодным потоком, наполняя абсолютно пустой желудок. Жажда исчезла. Парнишка продолжал сжимать бокал в руках - судорожно, просто потому, что не догадался его никуда поставить - глядя при этом на окно... и поэтому вздрогнув, когда поверх его собственных дрожащих пальцев легли твердые и сухие ладони анатома. Подопытный вскинул голову, снова скрестив свой взгляд со зрачками Дженнаро... и тут же прикрыл глаза. Потому что хирург был совсем близко. Совсем близко было это спокойное и мудрое лицо небожителя. Как-то сама собой на щеках разлилась неяркая, но от этого не менее заметная краска смущения. Словно по белому листу беспорядочно мазнули разбавленной карминно-красной акварелью. Модифицированному мозгу было понятно только одно - перед ним хозяин. И он волен делать все, что пожелает. Тем более, что неосознанно юноша сам потянулся душой к южанину. На уровне подсознания. Странная вещь - человеческий мозг...

2009-12-29 в 00:57 

- Глупое маленькое существо, - негромко проговорил видам с усилившимся южным акцентом. Нет, он не представлял этого парнишку в качестве Разведчика, не представлял, как можно выпустить его из особняка, бросить в горнило войны и никогда более не встречать аквамариновый беззащитный взгляд. Нет!
Танкреди осторожно вызволил бокал из тонких пальцев, стараясь подольше чувствовать их лихорадочное тепло, и поставил хрупкую вещицу на стеклянный столик. Мальчик все также полусидел на оттоманке, кутаясь в одеяло и опустив ресницы, девически длинные и густые; по щекам разлилась нежная краска, придав ему еще больше беззащитного очарования. Если бы не этот багровый шов на голове, от уха до уха - и это сделал он, Дженнаро, он отнял у безвестного парнишки право быть собою, и теперь один вид этого рубца жег душу, словно ровные ряды кетгутовых стежков прошли именно там. Анатом перевел дух и направился прочь из комнаты: завтра придет Дюпюитрен, именно он заказал южанину лучшего Разведчика для своей миссии, только вот теперь плевать и на миссию, и на "Лютецию", и на весь белый свет. Но расслабляться нельзя, впереди еще много работы, Вивисекторам нужны новые звери, сильные и неуязвимые, способные противостоять машинам мощью мышц, когтей и клыков, только... только вот над людьми Танкреди больше не будет производить экспериментов.
- Доброй ночи, - шепнул он. - Если что понадобится, Милон по соседству. Достаточно одного звонка...

2009-12-29 в 17:11 

-...доброй ночи...
В больной памяти эти слова разбудиии множество неясных воспоминаний, которые вспугнутой стаей белесых насекомых стали кружить в подсознании и сознании. Отмахивайся, не отмахивайся - они все равно будут окружать и задевать своими противно-мягкими крылышками и липкими ножками, и спасения от этого не будет. Путаница смутных форм, наплыв воющих голосов... Некоторые оставались призраками - доброе и отчего-то грустное лицо женщины с такими же аквамариновыми глазами; некоторые, наоборот, высвечивались ярко, причиняя режущую боль - здание театра Гранд-Опера, дамы в роскошных платьях, кавалеры в безупречно сидящих костюмах; круги на темной воде Сены от падающих туда камешков; огромная механическая собака, без устали преследующая маленького бродяжку... и, наконец, совсем недавнее - отчаянные попытки вырваться, ощущение железной иглы, входящей в тело. Дальше - спасительная темнота.
Сколько он вот так просидел, вцепившись в голову руками? Час? Два? Неизвестно. Постепенно-постепенно рой назойливых порождений памяти рассеялся, оставив юношу наедне с собой и с пустотой незнакомой комнаты. Ясно удавалось понять только одно. Он устал. Очень устал. Надо спать. Спать...
Едва голова коснулась подушки, как окружающее просто размылось в сплошные серо-синие полосы. Тело растянулось на софе во весь рост и замерло. Тишину комнаты нарушало лишь спокойное дыхание спящего человека. Неглубокое, но мерное и чуть-чуть свистящее. Во сне выражение испуга и страдания на бледном лице разгладилось, оставив лишь умиротворение. Подросток слегка улыбнулся, когда на лицо упал луч неверного лунного света - но так и не проснулся.
Сны были всякие. Сначала - приглушенное приятное мерцание пастельных цветов, потом - летние виноградники в провинции Бордо: лозы, обвивающие шесты, тяжелые янтарные ягоды с играющими в них лучами солнца, сладкий запах винограда и сырой - почвы. Образ вновь сменился - город с высоты, сверкающие гирлянды огней - Елисейские поля и Монмартр, узкие набережные, Лувр и Пале-Рояль - оплоты государственной власти...
А потом вклинилось это. Ощущение острой асфиксии, черное, смыкающееся вокруг пространство, боль в груди, хруст ломающихся костей, безумный страх замкнутого пространства и близкой - совсем близкой! - смерти...
Парнишка со слабым криком проснулся. Полночь или около того. Свежий ветер, врывающийся в окно шелестящий занавесками. Серебряные лучи луны, рисующие замысловатые узоры на стенах.
"Всего лишь сон. Сон."
От столь реального по ощущениям кошмара жертву хирургии бросило в холодный пот. Засыпать снова было страшно - вдруг повторится? Приоткрытые глаза вновь и вновь проводили взглядом по трещине на потолке - единственной, змеящейся, черной.

Что называется, сдать сессию - размер постов сразу резко вырос. =)

2009-12-30 в 22:32 

Его сон стерегли - при слабом крике запястья коснулся холодный влажный нос, и лунный свет посеребрил длинную шерсть огромного белоснежного пса с точеной головой и острыми ушами. Зверь лежал, свернувшись, готовый вскочить при первой надобности, и не сводил с мальчика пристального взгляда янтарных глаз; впрочем, в них не было злобы, только доброжелательный интерес. Хозяин велел "охранять", и Крылат, русский чистопсовый борзой, лежал, подобный классическому изваянию, бдительный и настороженный, как тугая струна: в отличие от прочих зверей, он не был модифицированным, ибо был не слугою Дженнаро, но его другом, и только другу видам мог доверить охрану синеглазого мальчика. Поэтому борзой снова коснулся носом худенькой руки и доброжелательно заурчал, успокаивая юного пациента. В полумраке миндалевидные глаза искрились загадочно и добродушно, а мягкая шерстка так и манила погладить.
... Дженнаро спал неспокойно - не помог даже лауданум, пятнадцать капель которого обычно утишали боль, даря желанную передышку, и позволяя душе расправить крылья в сверкающих эдемах; кошмары прошлого и настоящего переплетались мрачной вереницей образов Гойи, и сердце стучало размеренно и жутко, как часы, циферблат которых кровоточит, пронзенный стрелками, неумолимо отсчитывающими время. Эварист... его радость и боль, юное создание, спасти которого был бессилен хирургический гений Танкреди, - и неизвестный парнишка, волей судьбы попавший на операционный стол, были так непохожи и в то же время... их образы, перетекая, сливались в один, и слезы текли из-под ресниц южанина, когда сухие губы беззвучно шептали любимое имя, и от боли рвалось сердце, рвалось - но не могло порваться, подарив желанную свободу, а продолжало глухо и упрямо стучать, перегоняя по жилам горячую лихорадочную кровь.
Он проснулся после полудня, во власти черной меланхолии.

2010-01-02 в 20:19 

Парнишка приподнялся на локте и погладил пса. Медленно, осторожно, не делая резких движений. Одеяло сползло, и он ежился от холода. Собака не выглядела агрессивной - напротив, очень красивой и доброжелательной, и это приятно успокаивало. В желто-коричневых глазах плясали почти разумные искорки. Словно сейчас пес что-нибудь скажет. Спать до рассвета больше не пришлось - так юное создание и просидело, глядя то на пса, то на звезды в окне.

А в приемной анатома уже дожидался посетитель. Полный и высокий мужчина, с редеющими волосами на выпуклом темени, с несколько обрюзгшими чертами лица и совершенно не вяжущимся с общим обликом выражением серо-голубых глаз. Это был взгляд человека, привыкшего властвовать, безусловного специалиста в своем деле и признанного авторитета. Гийом Дюпюитрен, глава Медицинской школы и по совместительству один из лидеров Вивисекторов. У него были планы насчет Разведчика и Лютеции... планы воистину идеальные. Свершись они - Технократия бы пала.
Но вот не суждено было им свершиться, похоже.
"Ну и где он? Для начала хотя бы сам Танкреди."

2010-01-02 в 20:34 

Крылат тихо заурчал, не спуская с парнишки глаз - и вспрыгнул на оттоманку, свернувшись мохнатым клубком под боком мальчика. Несмотря на вальяжность и внешнюю расслабленность, пес сохранял бдительность: острые уши ловили каждый звук, и в любой момент белоснежный зверь был готов распрямиться тугой пружиной, чтобы выполнять хозяйский приказ... хотя борзой и не был модифицирован скальпелем хирурга, его челюсти легко бы сломали волчий хребет или распороли брюхо лосю, а быстроте реакции позавидовала бы и очковая кобра.

... Дженнаро появился в приемной спустя десять минут после прихода посетителя - повертев меж пальцев визитную карточку с золотым обрезом, он усмехнулся и залпом допил остывший шоколад. Надо же... выходит, Разведчик до того нужен мсье Дюпюитрену, что некоронованный король Вивисекторов предпочел заявиться сам, а не послал, как это у него водилось, мелкую сошку. Так, наверное, даже лучше - впрямую сказать, что операция, мол, закончилась провалом, кому как не хирургу, понимать, что подобные эксперименты куда чаще приводят к смерти жертв, чем к их изменению? Да, так будет лучше - но в глубине души видам боялся. Положение оппозиции было более чем шатко, и возможно, этот поступок изменит хрупкую стабильность, паутинкой замершую между двумя противоборствующими группами, и приведет в итоге к разгрому Вивисекторов.
И все это, Афина Паллада, ради мальчишки с бездонно-синими глазами.
Нет, поправил себя анатом, - ради Эвариста. Ради него стоит быть сильным и пройти свой путь до конца.
- Добрый день, мсье, - сухой, официальный поклон, равнодушный взгляд. - Чем обязан такой, без сомнения, великой чести?

2010-01-03 в 19:48 

Гийом вежливо встал с места, впрочем, лишь соблюдая элементарные правила приличия. Наметанный инквизиторский взгляд ощупал Танкреди с ног до головы - неприятное ощущение, словно анатома окунули в таз ледяной воды. Дюпюитрен разбирался в людях не только в буквальном смысле - спору нет, хирургом и анатомом он был блестящим; но за многие и многие годы общения, так сказать, с людьми, глава Медицинской школы здорово понаторел и в психологии. И вот теперь, при виде своего молодого коллеги, мужчина мог с уверенностью сказать - что-то не так. Бледность (хотя Танкреди всегда был достаточно бледен), равнодушие во взгляде, собранность, деловитость и сухость поведения... "Что-то не так. Или меня начинает мучить паранойя, или Дженнаро упорно пытается что-то скрыть. Напрасно." Дюпюитрен кивнул.
-Я надеюсь, вы можете сообщить мне хорошие новости, Дженнаро?
Старый хирург ни взглядом, ни жестом не выказал недоверия - профессиональная выдержка у него была доведена до автоматизма. Она же, кстати, спасала его и в политических прениях - когда любой другой, более слабый по характеру, человек, уже бы взорвался с интенсивностью гранаты, Гийом только хмурился.
-А лично посетил я вас... ибо этот Разведчик должен быть особенным. И он должен быть. Вы меня понимаете? Задержка во времени и так уже превзошла все допустимые границы.
Старый, испытанный прием - проверка на реакцию. Точь-в-точь, словно в каплю воды с находящейся в ней амебой кинули кристаллик соли. Простейшее инстинктивно съеживалось и пыталось убраться в ту часть капли, где соли меньше. Дюпюитрен смотрел сейчас на видама воистину как на подопытное животное класса корненожек. С чисто клиническим интересом. В средние века люди с именно таким складом характера становились инквизиторами.

2010-01-03 в 20:04 

Годы общения с преподобным дядюшкой-янсенистом были хорошей школой - и теперь Дженнаро было не так-то просто смутить или вывести из себя, так что мсье Дюпюитрен столкнулся с волей, ничуть не менее слабой, чем его собственная, тем более, что теперь видаму было за кого сражаться. Он бестрепетно встретил взгляд профессора, лишь внутренне поежившись: да, для руководителя Медицинской Школы жизнь человека (а считал ли он модифицированных солдат людьми? - запоздало мелькнула мысль) значила не более, чем существование лабораторного животного, и что за участь он уготовил синеглазому чуду... "Нет!" - Танкреди не отвел взгляд. Нет, этого не случится, чего бы мне подобное не стоило. Всего сутки назад судьба безвестного парнишки ничего бы не значила для лучшего парижского анатома, но сейчас важнее этого мальчика не было ничего, и в южанине властно говорила кровь его предков, погибавших под копытами сарацинских коней, на копьях рутьеров и в снегах далекой страны, но остававшихся непоколебимо верными себе, ибо он был плоть их плоти.
- Разумеется, мсье. И именно потому, что он должен быть особенным, мне нужен особенный материал - ведь для фарфоровой посуды не подойдет грязь из менильмонтанских карьеров, а состояние бродяжек не позволяет рассчитывать на успех операции. Они слишком истощены. Впрочем, мои камеры к вашим услугам, и вы всегда вольны выбрать лучшего из выживших после эксперимента, - очень взвешенно проговорил он.
Никогда нельзя показывать страх или замешательство - это наследник рода усвоил еще в далеком детстве, под тяжелым взором месье Антэро. Одно непродуманное слово, один неконтролируемый жест - и расправа будет скорой и очень жестокой. Хочешь выйти победителем - будь сильным и заставь играть по своим правилам; пусть Дюпюитрен действительно спустится в подвалы и увидит подопытных, пусть у него возникнет иллюзия совершенно честной игры, ведь ради Афины, не подумает же профессор, что опытнейший прозектор столицы самовольно решил укрыть обычнейшего беспризорника?! Да, именно эта вопиющая нелогичность и дает Танкреди шанс. Шанс просто любоваться юным существом и слышать его голос.
И неважно, сколько времени отпущено им обоим.

2010-01-04 в 18:57 

Мысленно мужчина усмехнулся. Дженнаро повел себя именно так, как он и ожидал, и все же... нет, слишком уж абсурдной была сама возможность того, что вот этот молодой талант, ученый, имеющий все задатки для того, чтобы стать воистину великим, в двадцать с небольшим лет сделавший огромной практической важности открытия, поставит на кон свое будущее и будущее страны, благополучие, успех, славу... и ради чего?! Ради какого-то бродяжки? Мысль о таком вызывала чувство веселья. Аналитическому и холодному мозгу Дюпюитрена чувства были чем-то вроде незначительной помехи. Так, пылинка на мощной линзе прибора или зазубрина на ланцете хирурга. Когда-то, конечно, и он был молод и безрассуден... но время не то и ситуация не та. Гийом ни за что бы не поверил, что Танкреди способен поставить под угрозу саму идею существования Вивисекторов: "Цель - все, жизнь - незначительная помеха на пути ее достижения".
-Выбрать лучшего? Да, пожалуй, так я и сделаю. Но ведь был же недавно образец, у которого наличествовали все необходимые параметры. Я лично его осматривал. Где он? Неужели мертв? Пойдемте. - Дюпюитрен кивнул.
"Образец". О да. Синеглазый, высокий, тонкий в кости и гибкий мальчишка. С волосами цвета древесного пепла.
Который, сейчас чисто обритый и практически в нижнем белье - в одной лишь тонкой сорочке - сидел на подоконнике, глядя в затянутое дымкой, сероватое небо. Подросток морщился, пытаясь унять назойливую головную боль - эхо вчерашней.

2010-01-04 в 21:50 

- Вы сами знаете, насколько ненадежная штука - человеческий мозг, мсье, - видам равнодушно пожал плечами. - И в этом - наша слабость перед Технократами - они могут создавать сколько угодно механизмов из своих шестерней и коленвалов, и их машины не смертны, в отличие от наших существ. А образцы, с которыми вынужден работать я, увы, слишком изнемождены уличным существованием, отчего зачастую не выдерживают боли и неизбежных последствий операции. Поэтому - те, кто выжил, к вашим услугам, но большее не в моих силах.
...Они спустились в подвалы, тянувшиеся на несколько километров под домом и вокруг в форме двойного креста: исходные помещения еще барочной эпохи в дальнейшем были расширены и образовали род пересекающихся галерей с великолепной звукоизоляцией; в центре помещалась лаборатория, а юго-восточная часть, поделенная на небольшие камеры с зарешеченным потолком и дверью, служила обиталищем тех пациентов, что имели несчастье пережить операцию - вот и теперь пятеро человек, едва заметных в полутьме, напряженно следили за медленно идущими по коридору хирургами. Ровный свет торцевой лампы угасал, акварельно обрисовывая спокойное лицо Танкреди с классически-правильными чертами, и ястребиныйпрофиль Дюпюитрена. Судьба ожидающих за прутьями человеческих существ не волновала Дженнаро; значение имел только синеглазый парнишка с длинными ресницами и изящными руками, сокровище, радость и неизбывная боль, о которой даже не догадывался почтенный профессор анатомии и по совместительству - глава Вивисекторов.
Милон, невозмутимый как обычно, и ничем не выдающий своего отношения к парнишке, принес ему завтрак и одежду - батистовую рубашку с высоким воротничком, бархатные темно-коричневые брюки со штрипками и палевый жилет.

2010-01-12 в 19:07 

Так... я дико извиняюсь, что пропал, просто боролся с кризисом в учебе и личной жизни, аки китайский коммунист. Завтра торжественно напишу пост. )

   

.99 doors.

главная